(1891–1983)

Историк литературы, пушкинист, текстолог, стиховед, доктор филологических наук. Учился в гимназиях Баку и Херсона, потом на историко-филологическом факультете Петроградского университета. Принимал участие в организации театральной Студии Мейерхольда, где совместно с М.Ф. Гнесиным преподавал музыкальное чтение и стихосложение. После окончания Петроградского университета (1916) служил в Книжной палате и Государственном архивном фонде, позднее в качестве профессора ритмики стиха читал лекции в Институте Живого Слова. Начал печататься в 1918. Первая книга — «Новые страницы Пушкина» (1931). В конце 1919 работал в Костроме заведующим интернатом «школы-коммуны 1-ой ступени» — вёл занятия с детьми по музыке, театру и поэзии; принимал непосредственное участие в создании Костромского университета, где преподавал историю русской литературы и языковедение. С 1923 в течение 6 лет занимался педагогической деятельностью в Москве, вместе с Н.К. Крупской и А.В. Луначарским участвовал в работе программных комиссий по литературе и музыке учёного совета при Наркомате просвещения СССР. В 1929 возвращается к научной работе. Один из редакторов 4-го и 5-го тт. Полного собрания сочинений Пушкина в шести томах (1931); участник Академического издания Полного собрания сочинений А.С. Пушкина в 16 т. и 21 кн. В конце 1930-х гг. преподаёт в Литературном институте, Московском институте философии, литературы и истории им. Н.Г. Чернышевского, Институте русской литературы, с декабря 1941 г. — в Московском педагогическом институте им. В.П. Потёмкина. В 1942 защищает кандидатскую диссертацию, в 1943 — докторскую («Вопросы ритмики стиха»). С 1950 — профессор кафедры истории русской литературы Московского государственного университета.

Среди замечательных людей, так или иначе связанных с Государственным литературным музеем, работавших в музее или сотрудничавших с ним, был и С. М. Бонди, выдающийся ученый — пушкинист, текстолог, стиховед, знаток театра и музыки. Его имя прекрасно известно филологам и навсегда вписано в золотые страницы филологической науки.

Но если его научные труды доступны всем, кто интересуется соответствующими областями знания, то феномен, который представляли собой лекции и выступления Бонди (не говоря уже о том, что это был за необыкновенный человек с нравственной и интеллектуальной стороны), можно ощутить и оценить лишь опосредованно, с чужих слов — из рассказов и воспоминаний его друзей, учеников и знакомых (иных уж давно нет). С. М. Бонди был «ученый и артист одновременно», умевший перевоплощаться «в жизнь другого человека, жившего за много десятилетий до него» (Л. Озеров), дававший «ощущение праздника, которое не притуплялось» (А. Чудаков).
Четко разграничивая жанры, Бонди придерживался совсем иных требований и принципов в своих статьях, нежели в лекциях и публичных выступлениях, которые были его подлинной стихией — в них он раскрывался вполне. Отличаясь, как и в публикациях, безукоризненной научной аргументацией, они искрились смелыми аналогиями, ассоциациями, отступлениями, догадками, версиями и гипотезами, бесконечно раздвигавшими границы темы и приобретавшими за счет этого еще большую глубину, объем и перспективу — такой свободы он сознательно не допускал в печатных трудах. Составить по ним представление о Бонди — все равно, что судить о Вертинском, Окуджаве и Высоцком лишь по текстам их песен.

Артистические наклонности и пристрастия ученого, которыми он был наделен помимо исследовательского дара, концентрируясь на лекциях и зажигаясь вниманием, сочувствием и восхищением слушателей, и давали тот феерический эффект, которому трудно найти аналог в научном мире.

Его лекции являли собой ошеломляющий моноспектакль, проходивший с неизменным аншлагом. После лекций, в частных разговорах он был столь же щедр и артистичен. Между тем, в нем не было ничего внешне эффектного — в наружности, манере держаться, отнюдь не ораторском стиле речи.

Его ученики и слушатели получили из первых рук всю культуру Серебряного века, ибо он был ее носителем и зримым воплощением. Эта культура, причем самая утонченная, ощущалась во всем его облике — внешнем, психологическом, нравственном, чему способствовало благородное, аристократическое происхождение. Французская кровь (его предок по отцовской линии бежал в Россию в эпоху Великой французской революции) угадывалась в особом изяществе, легкости и чрезвычайно живом, пылком темпераменте. В соединении с блеском ума и высочайшими моральными качествами это давало тот эффект, о котором писал Марсель Пруст, восхищаясь, с какой прелестью, соблюдением меры и границы расцветает это воспитанное у аристократов веками сочетание ума и сердца.

Бонди не был просто ученым — природа одарила его «органом для шестого чувства», позволявшим ему выразить, казалось бы, неуловимое, проникнуть в самую душу поэзии.

Такой синтез художественного прозрения и научного обоснования своих наблюдений в его прямой передаче и превращал выступления Бонди в художественный акт, подобный театральному действу, в котором, однако, Сергей Михайлович не был ни режиссером, ни актером — он был великим посредником между творцами литературы и их читателями.

Годы общения с С. М. остались нашими лучшими и счастливейшими воспоминаниями, возместившими и перевесившими все наши тогдашние житейские невзгоды, неудачи, сердечные драмы. Это время давало нам все, чем может быть жив человек.

С. М. внушал к себе такую самоотверженную, самозабвенную и благоговейную любовь, испытать которую хоть однажды — само по себе величайшее счастье и которая раскрывала каждого с лучшей и неожиданной стороны.

Он платил нам горячим участием в нашей судьбе, трогательной заботой и нежностью. У каждого из нас сложились с ним особые отношения: он был нам и наставником, и другом, и нянькой, и духовником, которому мы поверяли свои тайны и выплакивались в тяжелые минуты.

В то же время Бонди был предельно требовательным педагогом. Однако его нередко уничтожающая оценка наших ученических опусов производила удивительное действие: ему удавалось высказать ее в такой форме, что она не только не травмировала критикуемого, но, напротив, отрезвляя его, придавала силы и желания для дальнейшей работы.

Вокруг Бонди образовался настоящий оазис культуры — той культуры, которую он носил в себе, а слушатели бессознательно впитывали и которую он передавал как ученый и педагог, воскрешая в своих лекциях, на семинарах и в разговорах. Его ученики получили из его рук не только то, что он сам испытал и чему был свидетелем — а он знал самых замечательных и знаменитых людей литературы и искусства XX в., — но и эпоха XVIII—XIX вв. представала в его интерпретации будто им лично пережитая. И именно эта, утраченная, но продолжавшая жить в нем культура, а не то, что тогда всех окружало, и стала для его учеников подлинной реальностью. Они словно наяву видели и тех великих, кого знал и любил Бонди, и тех классиков русской литературы, кто владел его чувствами и воображением. Не случайно многие его ученики оказались в музеях — хранилищах культуры, в том числе в Литературном музее, где много лет назад Бонди читал курс лекций. Это четыре участницы его семинаров (включая автора настоящей заметки): мои сокурсницы Нонна Марченко, Зоя Гротская (обеих уже нет на свете), Ирина Сухова и три совсем еще тогда молодые сотрудницы, посещавшие домашний семинар Бонди, когда он ушел из университета: Евгения Варенцова, Марина Засс (теперь Евсеева), Елена Модель (Пенская). Больше 15 лет проработала у нас дочь ученого Наталья Бонди, передавшая в дар музею половину семейного архива Бонди, который она продолжает изучать и издавать. Семь сотрудниц в одном музее — факт красноречивый.

На моей памяти — две презентации сборников исследований Бонди, обе организованные в Доме-музее А. П. Чехова Н. С. Бонди, составительницей обоих сборников. Не случайно они проходили в этом доме — Чехов был любимым писателем С. М.

17 января 2013 состоялась презентация двухтомника С. М. Бонди. Событие знаменательное и радостное для всех, кто собрался в театральном зале чеховского дома, и тех немногих, кто не смог прийти. Вышедший двухтомник — четвертый по счету из больших сборников (не считая публикаций и изданий отдельных работ). В предыдущий сборник (Над пушкинскими текстами. М., 2006) вошла блистательная работа о «Моцарте и Сальери», книга «Черновики Пушкина», письма к Т. Г. Цявловской и воспоминания о С. М. Бонди его друзей и учеников, в том числе И. Андроникова, Л. Озерова, А. Чудакова, Н. Бонди.

Во второй том издания 2013 года также включены воспоминания, в частности писательницы, искусствоведа и краеведа Н. Молевой, художника Э. Белютина, университетских профессоров — учеников Бонди В. Линкова и В. Катаева, протоиерея Валентина Асмуса, многолетнего директора ЦГАЛИ Н. Волковой, Марлена Хуциева, Н. Бонди. Все это люди из разных сфер: филологии, искусства, музыки, искусствоведения, кино; больше всего, конечно, учеников-филологов. Эти воспоминания и зарисовки необычайно разнообразны, их очень интересно читать, они насыщены многочисленными подробностями и проникнуты восхищением и любовью. Между ними почти нет противоречий, что говорит о цельности образа.

В результате личность Бонди воскресает во всем ее объеме: как ученого, как лектора и педагога, как увлекательнейшего рассказчика, как человека необыкновенных душевных качеств, как друга и отца… А как же они захватывающе интересны нам, его ученикам, сопоставляющим свои ощущения с восприятием окружающих! Эти воспоминания, освежающие и обогащающие наши собственные, заставляют заново пережить лучшие годы — незабвенное время общения с С. М.

Вечера памяти Бонди устраиваются регулярно и в нашем музее, и в музее Пушкина на Пречистенке, с которым его связывала многолетняя дружба, и нам так приятно бывает видеть знакомые лица. Правда, ряды наши постепенно редеют, скоро некому будет вспоминать, оттого-то так ценны оставленные воспоминания.

Презентация 2-томника С. М. Бонди прошла достойно, тепло и на редкость душевно: ведь собрался тесный круг близких по духу людей. Сначала был показан поэтичный и изысканный фильм об С. М. Бонди «Огонь в очаге» (авторы Виктор Листов и Игорь Калядин), в котором приняли участие Наум Клейман, Нина Молева, Наталья Михайлова, Владимир Катаев, Наталья Бонди. Главное достоинство фильма в том, что всего несколько сохранившихся видео- и аудиозаписей С. М. были включены в искусно и остроумно сконструированный исторический и эстетический контекст эпохи с использованием редких архивных кинодокументов. И хотя фильм накануне презентации показывался по телевизору, мы с удовольствием посмотрели его второй раз подряд — ведь в зале с другими зрителями (тем более со знакомыми) кино воспринимается другими глазами, чем дома. Вел вечер В. Катаев, ученик Бонди (С. М. очень любил его и называл «золотым мальчиком», обыгрывая цвет волос). Н. Бонди рассказала о работе над книгами и злоключениями, связанными с печатанием в университетском издательстве. 2-томник должен был выйти к юбилею, в 2011, и был вовремя подготовлен, однако появился лишь в 2013. Мариетта Чудакова, давнишняя ученица Бонди, не обходя острых углов, дала свою версию его политической настроенности. Е. Гарбер представила письма Бонди военных лет, приведя интереснейшие выдержки из них. Блестяще, как всегда, выступил Андрей Турков, сумевший в немногих словах выразить суть уникальности С. М. Бонди как ученого, лектора и личности, хотя знал его лишь по печатным работам, лекциям и воспоминаниям. Евгения Варенцова и Нина Константинова вспомнили несколько эпизодов из общения с С. М. После презентации долго еще не расходились и не могли наговориться за столом — так редко удается многим из нас видеть друг друга.

Четыре года спустя, в 2017, в том же чеховском зале состоялась презентация сборника С. М. Бонди к 125-летию со дня его рождения «И труд, и вдохновенье», подготовленного Н. Бонди и изданного Государственным литературным музеем.

Г. Медынцева

Ирина Чайковская

Мой учитель Сергей Михайлович Бонди

24 июня на канале КУЛЬТУРА показали документальный фильм «Огонь в очаге» (2011), посвящённый личности известного пушкиниста и университетского преподавателя Сергея Бонди (1891–1983).

О Сергее Михайловиче вспоминали известные искусствоведы, ученики, дочь. За кадром актёрами читались сцены из «Бориса Годунова», «Маленьких трагедий»… А я думала о том, что, не будь я знакома с Сергеем Бонди, все эти слова прошли бы мимо меня, фильм бы меня не затронул. Не знаю, в чём тут дело. Уж очень необычной был он личностью. Кстати говоря, страшно не любил «актёрства», «пафоса», «неестественности». Сомневаюсь, что большая часть драматических кусков, звучавших за кадром, пришлась бы ему по вкусу.

Возможно, эти мои записки будут слишком субъективными; их, как и предыдущие о 1990-х, наверное, стоило бы назвать «очень личные воспоминания». Да, очень личные. Хотя лично с Сергеем Михайловичем Бонди я общалась мало.

Естественно, он знал нас с сестрой; в течение многих лет «вольнослушательницами» мы посещали его лекции и семинары на филфаке МГУ, хотя учились в Педагогическом институте, ныне университете, а еще раньше в 10-м классе школы.

Попав в школьные годы на лекцию Сергея Михайловича, было трудно избавиться от искушения продолжить эти посещения. Хорошее и необычное затягивает.

Да, Сергей Михайлович меня знал, но у нас с ним не было долгих бесед. Общение происходило на лекциях и семинарах. И вот с тех пор я несу в себе некое знание, переданное на хранение не мне одной, а всем когда-либо слушавшим Бонди студентам. Не знаю, все ли они считают себя учениками Сергея Михайловича. Я — считаю. Ибо он дал мне самое главное, что, возможно, во мне уже было, но в неразвитом аморфном виде.

Благодаря профессору (а Сергей Михайлович так и не стал академиком, хотя по своему научному статусу он для меня неизмеримо выше академика Дмитрия Благого!), я утвердилась в этих принципах, получила некий компас, который помогал в решении не только научных, но и жизненных проблем. А не в этом ли задача учителя?

Стоит пояснить. Бонди был пушкинистом-текстологом, работал с рукописями Пушкина. Он начинал свои занятия в известнейшем «пушкинском семинарии» Семёна Афанасьевича Венгерова. Венгеров, по словам Шкловского, имел у себя копии всех пушкинских рукописей, которые давал студентам. Это ли не счастье!

Занятия текстологией оказали Сергею Михайловичу огромную услугу. Он пропитался мыслями Пушкина, ведь следя за поправками в стихах и поэмах, вносимых пушкинской рукой, за зачеркиванием слов, поиском и обретением новых, — он становился как бы соучастником их написания, начинал думать по-пушкински.

Могу себе представить, что было с пушкинистом, когда он, обратившись к черновику стихотворения «На холмах Грузии» (1829), посвящённого, по общему мнению, оставленной в Москве Наталье Гончаровой, вдруг увидел другие строчки, говорившие о другой, непреходящей пушкинской любви: «Я твой по-прежнему. Тебя люблю я вновь / И без надежд, и без желаний / Как пламень жертвенный чиста моя любовь / И нежность девственных мечтаний…»

Но я отвлеклась. Ещё одно следствие его текстологической работы — желание следовать не за собственными фантазиями, а за мыслью автора.

Для Бонди — и в литературе, и в театре (а он любил и знал театр!) — на первом месте был автор. Он говорил: «Вы попробуйте дорасти до Пушкина, сделайте, как у него задумано, прежде чем придумывать «свои решения». Это, пожалуй, основа того, чему учил Сергей Михайлович.

Недаром его главным методом работы со студентами было чтение произведения вслух и последующий подробный комментарий. Он добивался того, чтобы не только каждое пушкинское слово стало понятно современному студенту, но чтобы стал понятен «замысел» поэта, направление и ход его мысли.

Но это я поняла не сразу. Первым делом бросалось в глаза иное. Сергей Михайлович был человек из другого мира. Родившийся в год рождения Осипа Мандельштама (1891), он нес на себе ореол культуры Серебряного века. Революция застала его уже сформировавшейся личностью. Студентом он сидел на Офицерской, слушая, как Блок читал своим глуховатым голосом драму «Роза и крест». Он участвовал в мейерхольдовской постановке «Балаганчика». Он воспитывался на Чехове. Естественно, он ненавидел «прогнивший самодержавный режим». Он, как и Блок, как и Мейерхольд, видел неизбежность случившейся революции и ей сочувствовал. Прозрение пришло позднее, когда новый строй проявил себя как «новое самодержавие».

В нашем Педагогическом институте им. Ленина литературоведение читал проф. Ревякин. Читал нудно, по старым, заготовленным за десятилетия до того скучнейшим конспектам. Ни одной свежей мысли, ни одного своего слова.

А тут — Бонди. Живой, молодой, несмотря на возраст, увлекающий. И увлекающий не эфемерным быстро тускнеющим блеском, а строгим научным знанием, заманчивой перспективой рассказать о Пушкине что-то такое, чего никто не знает. И ведь рассказывал! Каждая лекция была открытием. За обычными словами открывался новый смысл. Я уже как-то писала, что по одному эпитету «печальная» к слову свеча в стихотворении «Ночь» («Мой голос для тебя и ласковый и томный») Сергей Михайлович определял, что поэт в комнате один, без возлюбленной. Что она и произносимые ею слова ему грезятся… Разве не открытие?

Бонди горевал, что пушкинские пьесы не ставятся театрами, считаются «несценичными», в то время как режиссеры просто не могут их поставить как того хотел автор.

Я думаю, что говоря о театре, Сергей Михайлович вспоминал Мейерхольда, кумира его студенческой юности, режиссера, звавшего Бонди в качестве консультанта на все свои пушкинские постановки. Вот и на последней работе мастера — опере В. Крюкова «Станционный смотритель», прерванной арестом Всеволода Эмильевича (1939), Сергей Бонди был консультантом. О мастере, замученном и убитом в советской тюрьме (1940), Сергей Михайлович писал в комиссию по реабилитации в 1955 году:

(Мейерхольд питал) «ненависть ко всему серому, бесформенному, слабому, натуралистическому», ему «как режиссеру всегда был абсолютно чужд формализм, то есть — выпячивание формы в ущерб содержанию…» Господи боже мой, Бонди пытался защитить мастера от привычного обвинения в «формализме», бывшего в советской стране стандартным ярлыком для «идеологически опасных».

Такими же, как Мейерхольд, «формалистами» были в свое время объявлены гениальные Дмитрий Шостакович и Сергей Прокофьев, великий художник Филонов, писатель Андрей Платонов… Имя этим «формалистам» — все самые заметные творцы 20-го века.

Удивительно, что, как в царской России зоркий глаз цензуры не пропускал к читателю и зрителю всё самое свежее, нужное, питательное, так и советские цензоры от идеологии безошибочно отделяли «наших» от «не наших». Как правило, им мешала не столько идеология, сколько эстетика — чужая, свободная, не вводимая в начальственные рамки.

Похожая история происходила с Сергеем Бонди. Он не был диссидентом, он не излагал на лекциях антиправительственных взглядов. И однако… всегда был у начальства под подозрением, всегда был «чужой» и уж точно не советский. Тогдашнему начальству (будет ли в России когда-нибудь иное?) всегда были милее и ближе Ревякины и Благие, чем люди, подобные Сергею Михайловичу.

Да и студенты в конце 1970-х уже не так рвались на лекции Бонди. Аудитория на Ленинских горах, где он проводил свои семинары, скукожилась до нескольких человек. И это при том, что новых филологических звезд на горизонте не было заметно.

Здесь скажу ещё вот о чём. Несколько дней назад на канале КУЛЬТУРА в передаче Александра Архангельского шёл разговор о новом учебнике поэзии. Получилось интересно, познавательно, полемично. Один из спорящих настаивал на том, что учитель не должен выступать со своим мнением — пусть-де школьники сами определятся со своими «приоритетами» в поэзии. Позиция более чем странная!

Вспоминается Тургенев, плакавший над стихами Бенедиктова, но после статьи Белинского осознавший «фальшивость» его произведений.
Надо сказать, что критик Белинский поминался на лекциях Сергея Бонди не единожды, поминался именно как носитель «идеального вкуса», как арбитр. Причем арбитр не только в вопросах эстетики, но и нравственности. А это очень важно. <…>

Сергей Бонди никогда не читал на лекциях морали, но для него было важно, что Пушкин знал, что есть добро и что есть зло, и мучился, если преступал, и писал «с отвращением читая жизнь мою», и не мог смыть «печальных строк».

Учитель — нет, он ничего не навязывает, но помогает найти своё, утвердиться в своем мнении, стать человечнее и глубже.

Даже не говоря о современной политике, Сергей Михайлович внушал студентам отвращение к сталинизму. Он — один из авторов неизданных многострадальных комментариев к академическому пушкинскому изданию, приуроченному к столетию гибели поэта (февраль 1937). Ответственный за эту работу замечательный литературовед Юлиан Оксман, замдиректора Пушкинского дома, был сослан в сталинский Гулаг, 10 лет провел на Колыме «за активное торможение юбилейных торжеств». Комментарии к пушкинским произведениям, которые писались лучшими пушкинистами, — Томашевским, Эйхенбаумом, Цявловским, Измайловым, Бонди — остались невостребованными и ненапечатанными. Об этих преступлениях режима Сергей Михайлович говорил студентам.

Жаль, что за долгие годы среди россиян не нашелся ни один, кто бы поспособствовал напечатанию этих текстов! Стоило бы это сделать, хотя бы в память мученика Юлиана Григорьевича Оксмана.

А под конец вот о чём. Недавно я увидела замечательный фильм с Робином Уильямсом в роли учителя, он назывался «Общество мёртвых поэтов». Учитель в этом фильме влюблён в поэзию, но не ту, академическую, о которой в учебниках, — у него свои пристрастия. Он просит ребят вырвать из учебника бездарную главу о поэзии, вскакивает на парту и читает живые стихи Уолта Уитмена «О, капитан мой, капитан». Этого учителя из школы выживают, он здесь «белая ворона», но в последнем кадре, когда учитель появляется в классе, несколько преданных ему учеников вскакивают на парту со словами «О, капитан мой, капитан!».
Трогающая до слёз сцена.

Сегодня, когда я вспоминаю Сергея Михайловича, мне тоже очень хочется вскочить на парту и прочитать какое-нибудь стихотворение Пушкина, впрочем, можно и Уитмена — Сергей Михайлович ценил всё талантливое и живое…

О капитан мой, капитан!

Опубликовано: Журнал «Чайка»
https://www.chayka.org › irina_chaykovskaya

Н. Бонди, Э. Вертоградская

ВЕХИ ТВОРЧЕСКОГО ПУТИ УЧЁНОГО

Сергей Михайлович Бонди — литературовед, текстолог, стиховед; как член Редакционного совета свыше 25 лет посвятил работе над Академическим полным собранием сочинений (далее ПСС) А.С. Пушкина; был составителем, редактором и комментатором многочисленных других изданий произведений поэта; разработал и читал уникальные лекционные курсы. Учёный огромной эрудиции, яркого темперамента, с высочайшим художественным вкусом, он мыслил широко и дисциплинированно, умел проникать в самую суть явлений и находить нестандартные решения. Его труды освещены отблесками гениальности.

Сергей Михайлович родился в 1891 г. в Баку в семье морского офицера, директора Мореходного училища. Поступил в гимназию там же, а окончил её в Херсоне в 1910 г. и поступил в Петербургский университет на словесное отделение филологического факультета. Среди его учителей в университете были: академик А.А. Шахматов, профессора И.А. Бодуэн де Куртенэ, Л.А. Щерба, С.А. Венгеров. Занимался он преимущественно изучением Пушкина и вопросами русского стихосложения. Именно тогда сформировались научные интересы будущего учёного. Самым замечательным научным результатом Бонди, участника венгеровского студенческого семинария, была разгадка «тайны» десятой главы «Евгения Онегина». Сделанный тогда доклад студента университета стал «наиболее ценным и верным предположением» к зашифрованным строфам пушкинского романа. Фактически была решена загадка, которую не удавалось решить самым известным пушкинистам того времени.

Во время учебы в университете, осенью 1913 г., Бонди принял участие в организации театральной Студии Мейерхольда и активнейшим образом работал в ней. Совместно с М.Ф. Гнесиным преподавал там музыкальное чтение и стихосложение. Студийцами были два его брата и сестра. Общение с Вс.Э. Мейерхольдом оставило глубокий след в творческом облике Бонди. Впоследствии он не раз говорил: «Я ведь мейерхольдовец». А великий режиссер о нём отзывался так: «Бонди — пушкинист и театральный человек». К этому же времени относятся его близкие дружеские отношения с А.А. Блоком и М.Ф. Гнесиным, знакомство с А. Белым, Н. Бурлюком, Ф. Сологубом, Н. Гумилевым и другими выдающимися современниками.

Окончание Петроградского университета (1916) стало для Бонди началом активной творческой работы в Книжной палате и Государственном архивном фонде. Позднее он (профессор ритмики стиха) читал лекции в Институте Живого Слова. Не оставались без его участия занятия в Студии Мейерхольда и вечера в литературно-художественном кабаре «Бродячая собака».

В конце 1919 г. из-за голода и разрухи семья Бонди переехала из Петербурга в Кострому. Там Сергей Михайлович работал заведующим интернатом «школы-коммуны 1-ой ступени» — вёл занятия с детьми по музыке, театру и поэзии. Тогда же он принял непосредственное участие в создании Костромского университета и вскоре стал работать в нём преподавателем по истории русской литературы и языковедению.

В начале 1923 г. Сергей Михайлович переехал в Москву. В течение следующих шести лет увлеченно трудился на педагогическом поприще, серьезно занимался проблемами художественного воспитания детей, вместе с Н.К. Крупской и А.В. Луначарским участвовал в работе программных комиссий по литературе и музыке учёного совета при Наркомате просвещения СССР. Выступил с несколькими обширными публикациями в журналах того времени. В первой половине 1929 г. А.В. Луначарский и некоторые члены коллегии Наркомпроса, не согласившись участвовать в навязываемой революционной перестройке культуры в стране, подали в отставку, которая спешно была принята. Событие в немалой степени сказалось на профессиональной деятельности Бонди.

В 1929 г. он возвращается к научной работе и занимается преимущественно изучением рукописей А.С. Пушкина и Л.Н. Толстого. В 1931 г. вышло Полное собрание сочинений Пушкина в шести томах. Бонди был одним из редакторов 4-го и 5-го томов. Шеститомник пользовался большой популярностью и переиздавался пять раз.

Редакторская работа была блестяще продолжена в Академическом издании Полного собрания сочинений А.С. Пушкина, составившем 16 томов и 21 книгу. Этот огромный труд до сих пор является одним из высших достижений российской филологической науки. Практически с самого начала заведующий редакцией Академического Полного собрания сочинений А.С. Пушкина В.Д. Бонч-Бруевич провозгласил основополагающие принципы работы редакторского состава предстоящего издания: прежде всего необходимы условия постоянной взаимопомощи, взаимной проверки и отсутствие всякой клановой структуры. Владимир Дмитриевич счёл необходимым с первого же раза высказаться на эту тему перед редакторским коллективом.

В конце 1930-х гг. Бонди преподаёт в Литературном институте им. М. Горького, читает спецкурсы по творчеству А.С. Пушкина, проводит семинары по текстологии со студентами Московского института философии, литературы и истории им. Н.Г. Чернышевского, занимается с аспирантами Института русской литературы. В декабре 1941 г. он начинает преподавать в Московском педагогическом институте им. В.П. Потёмкина — читает общий курс лекций по истории русской литературы XIX в., а также по стиховедению и теории литературы. В 1942 г. им защищена кандидатская диссертация (он пишет в письме: «Моя уничтоженная текстологическая книжка»), а в 1943 г. — докторская («Вопросы ритмики стиха»).

С 1950 г. в течение 33 лет Сергей Михайлович был профессором кафедры истории русской литературы Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.

Первые публикации учёного связаны с именем Пушкина (Пушкин: Документы дела о «Современнике» / Публ. и примеч. С.М. Бонди // Литературный музеум. (Цензурные материалы I отд. IV секции Гос. арх. фонда). Пб., [1921]. Кн. 1. С. 1–12, 331–336; Бонди С.М. Три заметки о Пушкине // Пушкинский сборник памяти проф. С.А. Венгерова. Пушкинист, 4 / Под ред. Н. В. Яковлева. М.; Пг.: ГИЗ, 1922 [на обл.: 1923]. С. 40–49).

Творчество великого поэта стало главной сферой его научных интересов, тем силовым полем, которое формировало и подпитывало его научную деятельность. Векторы же этой деятельности разнонаправленны. Исследования Бонди-пушкиниста охватывают все жанры творчества поэта, все стороны его жизни и деятельности, позволяют приоткрыть его творческую лабораторию. Книги, статьи, заметки, комментарии, лекции и доклады в совокупности составляют настоящую пушкинскую энциклопедию. Увлечённость творчеством великого поэта оказала несомненное влияние на формирование Бонди как учёного. Ясность, точность, глубина пушкинской мысли, её напряжённость и динамизм стали образцом и критерием для выработки его собственных научных исследовательских принципов.

Первый из них — строгое сосредоточение на объекте исследования (С.М. Бонди считал, что литературоведение должно стать точной наукой, так что введём этот сухой термин), коим является авторский текст произведения. Недопустимы как подмена анализируемого текста общими рассуждениями о нём, так и начётничество, столь распространённое в советском литературоведении, когда работа ограничивалась тенденциозным подбором вырванных из контекста цитат. Только внимательное, точное прочтение произведения, без пресловутого деления на идею и художественные особенности, раскроет истинный его смысл, генерированный, «вытканный» не только метафорическими, но и нейтральными языковыми средствами.

Образец такого прочтения художественного произведения — блистательная статья «Моцарт и Сальери» (Бонди С.М. О Пушкине: статьи и исследования. М.: Художественная литература, 1978. С. 242–309). Анализ одной из жемчужин пушкинской поэзии под пером талантливого исследователя превращается в явление искусства. Развёртывая поэтически напряжённую, сжатую мысль поэта, раскрывая её почти бесконечную мудрость, он сохраняет цельной, ненарушенной её художественную форму. Это и есть необходимый и единственно верный ключ к адекватному восприятию художественного произведения — триединство смыслового, эмоционального и эстетического. Обладая даром художественного восприятия, Бонди развивал и совершенствовал его в работе с шедеврами русской классики. Его эстетические оценки безукоризненны. Разбор драматургического текста опровергает устойчивый миф о том, что Пушкин писал «не для театра», и содержит почти готовую сценографию.

Статья о «Моцарте и Сальери» явилась достойным завершением исследования драматургии Пушкина, начатого Бонди в работе «Драматургия Пушкина и русская драматургия ХIХ века», в которой была поставлена задача «разобраться в пушкинской драматургической системе, установить место драматургии во всём творчестве Пушкина» (Пушкин — родоначальник новой русской литературы: сборник научно-исследовательских работ / АНСССР, Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького; под ред. Д.Д. Благого, В.Я. Кирпотина. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941. С. 366). Анализируя драматургию поэта, учёный делает вывод: «Созданные им драматические произведения входят в общий ряд его поэтического творчества, занимая там самые высокие места… В то же время они представляют собой особую систему, не похожую на традиционный европейский театр, особый пушкинский театр, сочетающий черты яркого реализма и гениальной простоты, отсутствие эффектов — с необыкновенно тонкими и глубокими приемами чисто художественного воздействия» (Там же. С. 414).

Так же внимательно и по-новому Бонди «прочитал», т. е. проанализировал, силлабо-тоническую систему русского стиха.

Метрическая система русского стихосложения оставалась в поле внимания Сергея Михайловича на протяжении всей его научной деятельности: от студенческого доклада, отдельные положения которого позже вошли в статью «Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков» (Тредиаковский В.К. Стихотворения / Под ред. А.С. Орлова; вступ. статья С.М. Бонди. Л.: Сов. писатель, 1935. С. 7–113) до докторской диссертации в 1943 г. и спецкурса по стиховедению, периодически читавшегося им на филологическом факультете МГУ. Надо сказать, что филолог Бонди был высокообразованным музыкантом (домашнее обучение, играл на фортепиано и альте), и это делало его особенно чутким к метру и ритму. Ему не надо было подсчитывать по записи ударные и безударные слоги, чтобы определить стихотворный размер, он воспринимал его непосредственно на слух. Исследование ритмически организованной звучащей речи привело его к критическому взгляду на существующее учение о двухсложных размерах. Учёный писал, что классические ямбы с ударением на каждом чётном слоге и хореи — на нечётном в русской поэзии настолько малочисленны, что о них можно говорить лишь условно. В теоретических работах 1940-х гг. Бонди анализировал типы ритмики в пяти- и шестистопном ямбе Пушкина. В лекциях своего спецкурса в 1950-е гг. он убедительно показывал, что силлабо-тоническая система, наряду с классическими трехсложными размерами (дактиль, амфибрахий, анапест), в практике русского стихосложения реально представлена четырех- и шестисложными стопами, имеющими особую ритмическую выразительность. Ритмический рисунок стиха определяется местом главного, «скелетообразующего» ударения, наличием или отсутствием второстепенных, побочных ударений, наличием или отсутствием цезуры и рядом других особенностей.

«Ритм стиха сплетается из нескольких ритмических линий, каждая порознь имеющих свою закономерность, а вместе сливающихся в одно ритмическое целое. Эти основные линии: ритм, образуемый ударениями слов, главный, образующий ритмический скелет всей полиритмики; затем ритм слоговых отрезков, т. е. какое-то закономерное распределение слов по количеству в них слогов (сюда относится вопрос о цезуре в стихе); далее ритм звуков, по качеству их, ритм так называемой звуковой инструментовки; далее ритм синтаксический (и морфологический) — вопрос о том, как в ритм стиха укладывается фраза и как её смысловые, и синтаксические, и риторические акценты соотносятся с ритмическими акцентами стиховой формы; наконец, ритм течения образов, мыслей и чувств в стихе и его соотношение с основным ритмом стиха (ритмом ударений)» (Бонди С.М. Мир Пушкина. Избранное / Сост. Н.В. Валмосова-Бонди, С.Д. Селиванова. М.: Персей; Вече, 1999. С. 343).

В спецкурсе учёный не ограничивался поэзией ХIХ в., но анализировал и дольник А.А. Блока, и сложные ритмы поэзии ХХ в. Так, в поэме В.В. Маяковского «Во весь голос» он видел монолитный сплав сложного дольника с силлабо-тоническими размерами.

Второй основополагающий принцип научной деятельности Бонди — диалектичность мышления: рассмотрение явлений не как застывших изолированных фактов, а как динамических развивающихся процессов, сопряжённых с другими, ещё более сложными процессами. И на этом пути он совершил ряд открытий, прежде всего в области текстологии. Почти столетие после смерти А.С. Пушкина его черновые рукописи оставались нерасшифрованными, несмотря на все попытки приступавших к ним текстологов. Работая с ними, Бонди предложил совершенно новую методику их прочтения: «Необходимо понимание черновика не как статического документа, показывающего результат работы, но как процесса, и не только понимание этого, но и построение всего метода работы на этом принципе, развертывание рукописи во времени.

Решительный отказ от внешнего, протокольного подхода к рукописи, от стремления передать буква в букву все внешние особенности её, не осмысляя этих особенностей, наоборот, желание всё понять в рукописи, осмыслить её форму, разобраться во внутренних причинах всех её внешних особенностей. Наконец, понимание черновика как конкретного и единого целого: такое построение работы, когда рукопись читается не по отдельным словам, а, наоборот, отдельные слова читаются на основании понимания всего целого, расшифровываются в данном конкретном контексте и с помощью этого контекста» (Там же. С. 20). Понимание черновика как отражение процесса создания произведения, развертывание рукописи во времени позволило проследить все этапы её изменений, осмыслить её внутреннюю логику. Понимание черновика как целостного единства открывало возможность включать отдельные слова в общий контекст, что облегчало прочтение как слов, так и текста в целом.

Предложенная методика легла в основу расшифровки черновых вариантов пушкинских текстов, которые затем были включены в Академическое Полное собрание сочинений. Самому Сергею Михайловичу на основании этого метода удалось прочитать и сделать общекультурным достоянием большой корпус шедевров пушкинской лирики («Всё тихо — на Кавказ идёт ночная мгла…», «Я возмужал среди печальных бурь…», «Вот муза, резвая болтунья…» и др.).

Развертывание рукописи во времени, которое фиксирует последовательность всех типов правок (лексические, грамматические, синтаксические, изменения метра и ритма), делает зримым процесс создания произведения, вводит в творческую лабораторию поэта. Этот процесс интересно воссоздан в фильме «Рукописи Пушкина» 1937 г., автором сценария которого был Бонди, а текст рукописи «Медного Всадника» читал знаменитый В. Яхонтов. Ученики Сергея Михайловича, работавшие по его системе с черновиками Пушкина, признавались, что переживали сильнейшую эмоциональную сопричастность к творческому процессу создания произведения.

Цитированная выше статья «О чтении рукописей Пушкина» написана в 1932 г., а опубликована в 1937 г. И хотя в ней рассказано о конкретном опыте прочтения конкретных рукописей поэта, изложенная в ней методика и принципы работы применимы для чтения рукописей вообще, любого поэта и писателя.

В 1950-е гг. научные интересы Бонди сосредоточиваются на проблемах историко-литературных. Историю литературы он понимал не как хождение по кругу «вечных» тем и «бродячих» сюжетов и не как триумфальное шествие по её вершинам — творчеству великих писателей, а как живой, динамический процесс, в который вовлечено всё многообразие литературных явлений и фактов, с их взаимовлияниями, взаимообогащениями и взаимоотталкиваниями. Учёный считал, что студентов-филологов недостаточно снабжать суммой знаний — необходимо воспитывать у них историколитературное мышление. В осенний семестр 1952 г. он впервые в нашей стране прочитал на филологическом факультете МГУ разработанный им уникальный курс истории русской литературы первой половины ХIХ в., выстроенный как литературный процесс. Материал излагался не от писателя к писателю, а во временной последовательности фактов и явлений с характеристикой их места и роли в литературной жизни своего времени. Временной «шаг» — пять лет.

Второй и последний раз этот курс лекций был прочитан в 1954 г. К сожалению, текстуально курс не зафиксирован.

Неоднократно, начиная с 1957 г., приглашали Сергея Михайловича с лекциями в Сорбонну (Франция), но ему так и не разрешили оформить выездные документы.

Монография «Рождение реализма в творчестве Пушкина» (Бонди С.М. О Пушкине: статьи и исследования. М.: Художественная литература, 1978. С. 5–168) — одна из самых значительных работ в научном наследии учёного. Она представляет собой обширное историко-литературное исследование, посвящённое переломному этапу в отечественной словесности. Вынесенная в заглавие проблема рассматривается не только как факт личной биографии Пушкина, имевший предпосылки в уникальности его гения, но и как явление, подготовленное ходом литературного процесса, важнейшей частью которого было творчество самого поэта. Точность, ясность и содержательность характеризуют стиль этой научной работы.

Начиная исследование с изложения общетеоретических установок, учёный вводит понятие литературное направление: литературное направление классицизма, романтизма, реализма и пр. Оно занимает важное место в литературоведческих взглядах Бонди. Его концепцию он разрабатывал также в 1950-е гг., полемизируя с понятием «метод», которое считал бессодержательным: метод романтизма, реализма, социалистического реализма и пр. Подробному и всестороннему обоснованию этого понятия был посвящен его доклад «Литературное направление как инструмент анализа литературного процесса» в середине 1950-х гг. на кафедре. Согласно Бонди, литературное направление — явление конкретно историческое и всегда имеет определенные временные рамки. Литературное направление возникает, когда писателей объединяет готовность своим творчеством поддержать цели взгляды или настроения наиболее активной части общества. Литература берёт на себя конкретную общественную задачу, которая будет определять характер и содержание литературного направления. Так, в XVII в. во Франции, в XVIII в. в России складывается направление классицизма с его задачей — воспитательной. Сменивший его в России вариант сентиментализма Бонди определил как карамзинизм. В XIX в. романтизм, выражавший непримиримый конфликт одинокой личности с окружающим миром, сменился в русской литературе направлением реализма, представители которого, от Пушкина до Чехова, воплотили задачу правдивого изображения реальной действительности.

Основная задача литературного направления диктует выбор темы, сюжета, конфликта, характеры персонажей, изображение быта, природы, этические оценки, эстетические пристрастия и т. д. Но она не касается индивидуального своеобразия таланта, мастерства, творческой манеры, политических взглядов писателя.

В обстоятельной статье 1976 г. «Памятник» (Там же. С. 442–476), в ответ на возникшую дискуссию вокруг текста поэта, Бонди представляет историю и делает разбор стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Создавая свой «Памятник», Пушкин сознательно использовал знаменитое стихотворение Г. Р. Державина «Я памятник себе воздвиг…». В сопоставительном анализе учёный строка за строкой прослеживает, где поэт идёт вслед за своим предшественником, внося изменения уточняющего и стилистического характера, а где решительно от него отходит, обращаясь к совершенно новой теме. В статье учёный высказывает важные методологические положения о принципах сопоставительного анализа вообще: в случаях заимствования, отсылки к чужому тексту, демонстративного или скрытого следования известному образцу и др. Он предостерегает от увлечения бросающимся в глаза сходством тем, образов, ситуаций, стихотворных строк и т. п. И, напротив, рекомендует быть особенно внимательным к тому, что нового вносит автор в свое творение. Только такое исследование раскроет мотивы создания и смысловую направленность нового произведения, объяснит роль отсылок к более раннему тексту (цитаты, реминисценции, аллюзии и пр.).

Большой вклад внёс Бонди в работу по научному и массовому изданию произведений А. С. Пушкина. Многие собрания сочинений поэта снабжены его комментариями и пояснительными, часто довольно обширными и всегда высокого уровня, статьями.

Более 40 лет сотрудничал учёный с издательством «Детская литература». Начиная с 1936 г. в серии «Школьная библиотека» выходили отдельные произведения поэта с его пояснительными статьями. В качестве примера остановимся на двух книгах, выдержавших многочисленные переиздания. Первая из них — «Евгений Онегин» (1957). Во вступительной статье к роману учёный, следуя по тексту за поэтом, помогает юному (и не только) читателю проследить развитие образов главных героев. Без понимания, как изменился Онегин, какие ошибки совершили Татьяна и Ленский, невозможно понять роман в целом. Из послетекстовых статей читатель узнаёт, как работал Пушкин над своим романом, о судьбе Х главы, начинает ориентироваться в календаре его, знакомится с вопросами литературы и языка в этом энциклопедическом произведении. Во второй книге — «Стихотворения» (1965 г.), составителем и комментатором которой был Бонди, — каждый текст поэта предваряется небольшой, но очень ёмкой статьёй, тонко и ненавязчиво вводящей в мир «волшебных звуков, чувств и дум» пушкинской поэзии.

Список научных работ Бонди не поразит высокой цифрой, но каждый его текст — бесценный вклад в золотую сокровищницу отечественной филологии. Он не имел возможности создать свою научную школу, но идеи, содержащиеся в его трудах, могут и сегодня стать основой плодотворной литературоведческой школы.

Академик Д.С. Лихачев так сказал однажды о Сергее Михайловиче: «Он из последних и талантливейших представителей классического пушкиноведения, представитель высочайшей филологической культуры, строгого честного отношения к науке. Вечный памятник ему создали его любовь к Пушкину, его изумительный талант педагога и текстолога» (Телеграмма от 1 сентября 1983. Личный архив Н. С. Бонди).

Опубликовано: «И труд, и вдохновенье: сборник статей к 125-летию со дня рождения С. М. Бонди / Сост. Н. С. Бонди / Государственный литературный музей. — М.: Изд-во Литературный музей, 2017. С. 5–18.

Список трудов С. М. Бонди по пушкиноведению

Н.С. Бонди. В.Д. Бонч-Бруевич и С.М. Бонди в работе над большим академическим изданием полного собрания сочинений А.С. Пушкина