(1921–2009)

Галина Владимировна Коган — гордость Литературного музея и отечественной достоевистики. О её месте в науке о Достоевском и об огромном авторитете среди исследователей можно судить по редакционной статье к её 80-летнему юбилею в альманахе «Достоевский и мировая культура» (№ 16, СПб., 2001), исполненной пиетета и восхищения, по лирической заметке молодой исследовательницы Лады Сыроватко «Искусство жить» (в том же номере) и по некрологу В. А. Твардовской в 26-м номере альманаха (СПб., 2009).

Уже первая книга Коган «Полотняный завод» (М., 1951) обратила на себя внимание специалистов, была отмечена доброжелательным откликом К. И. Чуковского. Её комментарий к роману Достоевского «Преступление и наказание» в «Литературных памятниках» (М., 1970), ставший «событием в науке», — результат редкого сочетания уникального изыскательского дара (архивные и собирательские находки Г. В. Коган бесценны и не поддаются исчислению) и исследовательского таланта. Не менее блистательным был её дар рассказчицы, владевшей к тому же великолепным русским языком. Высочайшая культура, эрудиция, память, в деталях сохранившая образы и черты выдающихся современников и просто интересных людей, до старости не утраченная внешняя красота (в молодости в придачу она была певуньей и плясуньей), мягкость, деликатность и участливость в обращении с людьми, общительность, готовность бескорыстно и щедро делиться своими знаниями и открытиями, детская свежесть восприятия, живой интерес ко всем и всему, чувство юмора, умение не унывать в самых тяжёлых обстоятельствах, — всё это неотразимо влекло и располагало к ней окружающих, постоянно расширяя огромный круг знакомств.

Прикованная в последние годы к постели, она продолжала консультировать навещавших её и осаждавших звонками учёных, музейщиков и всех, кто в этом нуждался. Одинокая и беспомощная в личной жизни, Галина Владимировна была окружена такой любовью, благодарностью и вниманием сотен людей, что они сполна замещали ей семью и вознаграждали за житейские неурядицы.

В Литературном музее Коган работала с 1946 года, и ей посчастливилось пройти прекрасную школу у Н. П. Анциферова, убедившего её десять лет спустя взять на себя заведование Музеем-квартирой Достоевского. На этом посту она оставалась почти 25 лет (1955–1979), став истинной хозяйкой дома и превратив его в один из культурных и достоеведческих центров Москвы, приглашая в музей и «пригревая» людей, неугодных власти. В дни 150-летнего юбилея писателя ей чудом удалось собрать под родовой крышей всех его потомков. Благодаря общению с ними Г.В. обогатила фонд Достоевского множеством интереснейших материалов и реликвий. Она стала достойной преемницей Анны Григорьевны Достоевской (коллекция которой легла в основу московского музея писателя), посвятив Достоевскому всю свою жизнь, отдав ему все силы, энергию, весь свой выдающийся изыскательский дар.

Галина Владимировна объездила всю Россию Достоевского, о чем рассказала в 1974 году на страницах «Литературной газеты» в замечательной публикации — «Достоевский на дорогах России». Служила она писателю не только в своем музее — она причастна к созданию почти всех российских музеев Достоевского (в Петербурге — тогдашнем Ленинграде, Старой Руссе, Омске, Новокузнецке, Семипалатинске), в том числе в Оптиной пустыни, в спасении которой она участвовала. Она была настолько поглощена Достоевским и всем «прекрасным и высоким» и столько успела, что как бы осуществила мечту писателя «каждую минуту в целый век обратить», «ничего даром не истратить». Такое впечатление, будто в неё переселилась душа Анны Григорьевны, и Галина Владимировна Коган с полным правом могла бы повторить вслед за ней: «Солнце моей жизни — Федор Михайлович Достоевский». Сколько прекрасных слов, полных любви и признательности, было сказано у её гроба, после похорон на поминках и на сороковинах…

Наша печаль по Галине Владимировне, умевшей не впадать в грех уныния, была светла, а память о ней со временем не только не стирается, но становится всё живее и благодарнее.

Опубликовано: Звено 2009. Вестник музейной жизни: ГЛМ / Сост. Е. Д. Михайлова, С. П. Князева. — М.: ГЛМ; СПб.: 2010. С. 212–213.

Г. Ф. Коган

Музейная улица
(фрагменты воспоминаний)

В 2006 году исполнилось 85 лет со дня рождения старейшего сотрудника Государственного Литературного музея Галины Фридмановны (Владимировны) Коган. Мы публикуем фрагменты воспоминаний, записанных на диктофон и подготовленных к печати Д. С. Чернышевой.

ПОСТУПЛЕНИЕ В ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ
СОТРУДНИКИ МУЗЕЯ СОРОКОВЫХ ГОДОВ

Будучи аспиранткой, однажды, после работы в библиотеке имени Ленина, я зашла в Литературный музей. Шёл 1946 год. Там тогда была выставка М. Ю. Лермонтова, экспонировались подлинные его картины и рисунки, акварельные рисунки из альбомов того времени.

Осмотрев залы на Моховой, 6, забрела в узенький коридорчик, который вёл в секретариат. Там сидела за столом очень интересная женщина со строгим пробором тёмных волос. Как потом я узнала, её звали Зинаида Федоровна Иловайская, из семьи историка Иловайского. Возле неё стоял высокий, худощавый человек с яркими синими глазами, необыкновенно благородный, милый человек, и о чем-то вдохновенно ей рассказывал. Звали его Николай Павлович Анциферов, который потом и взял меня в свой отдел; он был моим учителем и наставником в Литературном музее.

И я подумала: «Какие здесь работают люди, как здесь интересно!»

Вера Дмитриевна, когда узнала, что я была в музее, сказала: «Я чувствую, что тебе очень хочется там работать. Я у них консультант и руководитель древнерусского отдела. Я поговорю, представлю тебя».

В тот момент в музее не было свободных мест научных сотрудников, но можно было устроиться в издательство, в переплётную мастерскую (пятьсот рублей и рабочая карточка).

«Все будут понимать, что ты хочешь заниматься литературой, — говорила Вера Дмитриевна, — ты сможешь и литературой заниматься и читать. Так меня приняли в музей.

В музее работали очень интересные, образованные люди, которыми мы восхищались, учились у них.

Зинаиду Фёдоровну Иловайскую в музее уважали, ценили. С нею всегда советовались, особенно в тех делах, которые касались приёма представителей дворянских семей. В музей приходили люди, у которых оказывались автографы классиков; она прекрасно вела такую организационную работу в качестве учёного секретаря, хотя числилась просто секретарём. Мы, молодые девушки, любили сидеть около неё, беседовать с нею, советовались о своих делах. Иногда вместе с нею возвращались из музея по домам, ходили, отоваривали свои продуктовые карточки.

Ксения Сергеевна Павлова, дочь знаменитого генерала Павлова, должна была в шестнадцать лет танцевать на балу в Зимнем дворце. Но произошла революция; Ксения Сергеевна уехала из Петрограда в Москву. У нас она переводила тексты. Она прекрасно владела английским (тогда редко кто занимался английским) и французским. Я помню, как нам говорили во время создания экспозиции: «Идите, смотрите, как работает Ирина Голицына, какие у неё тонкие, изящные руки».

И мы глядели, как она аккуратненько, бережно оформляла редчайшие вещи — акварели, рисунки.

Как-то в Трубниках был вечер, на котором выступал очень хороший художник Илларион Голицын. Я не удержалась и выступила, рассказав о том, какие Голицыны у нас работали — рассказала о казавшихся мне старичками князе Голицыне и Давыдове, которые сидели в уголочке библиотеки и писали карточки. Каталог библиотеки, богатейших наших книжных фондов во многом сделан их руками.

Тут Илларион Голицын говорит: «Это же наш дядя!»
Работали М. Д. Беляев, пушкинист; знатоком творчества Лермонтова был Н. П. Пахомов. Он во многом не соглашался с разысканиями И. Л. Андроникова. Они спорили: подлинный ли портрет Лермонтова в военной форме, с эполетами Тенгенского полка. Мы даже этот сюжет разыгрывали в шарадах.

РАБОТА В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ.
АВТОГРАФ ДЕРЖАВИНА. РАСШИФРОВКА ВИНЬЕТОК
В переплётной мастерской издательства готовили альбомы фотографий, иллюстраций, посвящённые тем или иным писателям. Мне достался альбом В. Г. Короленко. Помню, с каким удовольствием подбирала фотографии, делала этот альбом. Он потом продавался или даже раздавался в помощь школам, библиотекам, институтам.

Выпускал Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (директор издательства) портреты, рисунки русских писателей: репродукции рисунков Лермонтова на великолепной бумаге, портреты Пушкина, очень редкие портреты Л. Н. Толстого, которые были в наших хранилищах, но которых не было в музее Толстого. Помню портреты Вяземского, Рылеева.

Находилась переплётная мастерская в доме Кропоткина в Кропоткинском переулке, в подвале. Наверху была великолепная экспозиция «История русской литературы XVIII века». Начиналась она с петровского времени, с первых изданий лубочных картинок, первых печатных изданий, были развернуты залы В. К. Тредиаковского, Г. Р. Державина, прекрасный зал Михаила Ломоносова; в зале Н. И. Новикова была представлена не только издательская его деятельность, но и подлинные масонские знаки. Помню, тогда я начала изучать, что такое масонство.

Завершалась экспозиция залом Н. М. Карамзина, где была даже обстановка из Остафьева — мебель, принадлежавшая Вяземскому, Карамзину; вещи из карельской березы.

Однажды, зная, что у меня высшее образование, попросили провести экскурсию для третьего курса Ленинского пединститута. Готовясь, я решила, увидев старинный шкаф с первыми изданиями поэтов XVIII века, прочитать всё там хранившееся хронологически. Читала Тредиаковского, которого даже его современники читали редко, это считалось наказанием для них.

Развернув томики Державина, я заметила на титульных листах Собрания сочинений, выходившего с 1808 по 1815, какие-то записи и поняла, что это автограф Державина, сделанный старинными орешковыми чернилами. Старейшие сотрудники ахнули: «Как это — мы не видели, что это автограф, а девочка вдруг обнаружила неизвестные автографы Державина!».

Исследуя значение автографов, я начала изучать виньетки — маленькие символические картинки на титульных листах.

В Ленинской библиотеке, в отделе редких книг, я нашла другие издания Державина с дарственными надписями. «Милой Дашеньке» — это Гавриил Романович дарил своей жене. А в музейном экземпляре шла только подпись, но каждый том сопровождался виньеткой на титульном листе; рисунки эти выражали определенную мысль, на символах строилась поэзия XVIII и даже XIX веков. Такие заставочки есть и у Жуковского, и у Ломоносова; известный ученый Я.Грот даже дал к ним подробное описание. И Державин выразил суть своей поэзии в этих виньетках, сопроводив их своими личными автографами.
Я сделала об этом сообщение для научных сотрудников, написала статью, и все сказали: «Это же материал для наших „Звеньев“!»

«ЗВЕНЬЯ». ВСТРЕЧА С В. Д. БОНЧ-БРУЕВИЧЕМ

Тогда я и узнала, что такое «Звенья». Это были сборники, в которых публиковались самые новые, вновь открытые материалы по истории литературы, критики, публицистики. Печатались там известные учёные — из тех, кто что-нибудь находил: неизвестный автограф, страницу рукописи, неизвестную статью. Считалось, что от изданий Государственного Литературного музея — «Летописей» и «Звеньев» — отпочковалось издание томов «Литературного наследства», основанного И. С. Зильберштейном и С. А. Макашиным.

Издательство музея, правда, было вскоре закрыто. В газетах 1948 стали появляться публикации о безыдейных, идеологически невыдержанных, не отвечающих идеям соцреализма изданиях Литературного музея. Началась кампания по закрытию издательства. Поводом для закрытия явился том «Летописей», посвящённый поэту пушкинского времени, участнику Отечественной войны 1812 года С. Н. Марину. Готовил этот том очаровательный человек Владимир Николаевич Арнольд, потомок Марина. Когда у нас, на Моховой, бывали вечера, он, бывший кавалергард Его Императорского Величества двора, заметив, что я любила танцевать, учил меня мазурке. В 1930 Арнольд был репрессирован. Вредила ему и фамилия с немецким звучанием. Бонч-Бруевич, по-моему, помог освободиться Арнольду, и тот воспрянул духом, с радостью занялся изданием сочинений своего предка. К слову, Бонч-Бруевич хлопотал о многих сотрудниках нашего музея, попадавших в трагические обстоятельства. Имя Арнольда и стало поводом для закрытия издательства. Том о Марине нам раздали на память. Некоторые издания ГЛМ стали выходить в Госкультпросветиздате. А у Арнольда после всего этого случился инфаркт. Моя статья была опубликована только в 1976, в «Альманахе библиофила».

Во время работы над статьёй для «Звеньев», как-то шла я с Кропоткинской на Моховую, где находились дирекция, бухгалтерия, в общем, основное здание музея. И возле дверей встретила Бонч-Бруевича. Мы столкнулись в дверях. Я увидела человека немолодого, несколько полноватого, седого, голубоглазого.

И он говорит: «А, это вы Галя Коган?» — «Я». — «Это вы сделали доклад о последней книге Державина, его сочинениях с автографами?» — «Да, я». — «Так вот, мы решили это опубликовать в наших „Звеньях“».

Помню, он не спросил меня, знаю ли я, что такое «Звенья»; задал только вопрос: «Где же вы учились?» И я почему-то, не сказав, что окончила институт, ответила: «В школе города Белёва». — «Как, в Белёве?! Так вы оттуда?!« — «Да, а что?» — «Так я же оттуда вывез весь фонд Елагиных, Жуковского, это ведь основа нашего фонда. — Действительно, это были первые находки Бонч-Бруевича при создании Литературного музея. — Как Вы догадались, что это автограф?» — «Я видела книги из библиотеки Жуковского в нашем белёвском музее, где стояли его личные книги в шкафу, а в нашей городской библиотеке, куда мы ходили читать, были книги из библиотеки Елагиных». Тогда он сказал: «О, какую девочку мы приняли в музей! Ну, — говорит, — пишите. Ваша статья пойдет в сборнике «Звенья».

ПОЛОТНЯНЫЙ ЗАВОД

С первого декабря 1946 я работаю в Литературном музее. В 1948 одна сотрудница ушла в декретный отпуск, и Н. П. Анциферов взял меня на её место. Николай Павлович прочитал мой державинский опус; ему понравилось, тогда он сказал: «Когда у меня будет место, я Вас возьму в свой отдел». Он меня и пригласил в отдел русской литературы XIX века, в котором работал уже А. Л. Слонимский, женатый на Павлищевой, потомке сестры Пушкина, работали уже Е. Н. Дунаева и Т. Г. Динесман.

Приближался юбилей Пушкина. Помню, первое задание, которое далмне Николай Павлович, — поехать в «Полотняный Завод» и сделать отчёт: в каком состоянии находится усадьба Гончаровых, место, связанное с Пушкиным. Слонимскому и Анциферову я представила свой первый отчёт; они сказали, что нужно об этом писать. Наши отчёты запросил «Новый мир». К 150-летию рождения Пушкина журнал хотел напечатать подборку отчётов по пушкинским местам. Это им не удалось, но мой отчёт прочли с большим интересом. Меня искали, вызвали в редакцию.

Помню, я пришла. Там сидела очень строгий секретарь Зинаида Николаевна (о ней многие поколения писателей помнят и рассказывают). Она удивилась, зачем пришла девочка с косичками. «Вы же сами меня позвали». — «Как, это ты сделала этот отчёт?» — «Я». — «Ну вот, читай, что написал Федин». Федин написал следующее: «Отчёт написан очень хорошо, интересные исторические данные. Литературный музей мог бы издать это отдельной книжкой». Зинаида Николаевна посоветовала: «Неси скорее свой отчёт, пока приближается юбилей, у тебя есть интересные места, которые может взять журнал „Огонек“».

Я вернулась в музей; многие интересовались «зачем вызывали?» (все жили, как одна семья). Я рассказала. «Немедленно иди в редакцию и проси отзыв на руки». Я возвращаюсь, Зинаида Николаевна, уже улыбаясь, смотрит на меня. «А нельзя бы мне получить этот отзыв „Нового мира“?» — «Мы не выдаём, но я поговорю с Фединым». — И слышу, как она ему говорит: «Понимаете, она ещё маленькая, это её первая работа», — и засмеялась. Потом вышла и сообщила: «Федин сказал, если это ваши первые радости, то выдать вам отзыв на руки». Он у меня и сейчас хранится, с печатью «Нового мира», за подписью Федина.

Николай Павлович Анциферов взял меня за руку, привёл к Бонч-Бруевичу и говорит: «Вот, видите, советуют издать книжечку. Заключайте с ней договор». Владимир Дмитриевич поглядел отзыв и спрашивает: «Ну, хватит тебе одного печатного листа?». Я представления не имела о том, что такое печатный лист, испугалась, поспешно согласилась: «Да, да». Думала, что это очень много. Но так увлеклась, что в заявке написала пять. И когда дали мою рукопись одному редактору и он начал сокращать, я заплакала. Анциферов снова за меня заступился: «Пусть комиссия решает». В комиссии были Б. П. Козьмин, Бонч-Бруевич, издатель И.Сергиевский, известный в то время человек. Утвердили все пять листов.

Анциферов дружил с К. И. Чуковским; он дал Корнею Ивановичу почитать мой «Полотняный Завод», тот вернул книжку с письмом, где пишет, что «Полотняный Завод» прелестная поэтичная книжка, что очень интересно душевное состояние автора и автору нужно взяться за большую исследовательскую работу, что язык легкий, прозрачный. P. S. : «Этой писательницы я не знаю». Николай Павлович подарил мне это письмо.

Опубликовано: Звено. 2006. Вестник музейной жизни: ГЛМ / Сост. Е. Д. Михайлова, С. П. Князева — М.: 2007. С. 163–168.

---

Воспоминания

Музейная улица. Фрагменты воспоминаний Г. В. Коган (читать в формате .pdf)

Слово о подруге. А. Б. Молчанова о Г. В. Коган (читать в формате .pdf)

«Вспомним всех поимённо»: Светлой памяти Галины Фридмановны Коган (19.12.1921 — 11.01.2009)