(1932–2019)

15 сентября 2019 года не стало заведующей сектором истории Государственного литературного музея научно-исследовательского отдела ГМИРЛИ имени В. И. Даля Елены Дмитриевны Михайловой, замечательного профессионала, удивительного человека, коллеги и друга.

Елена Дмитриевна служила в Государственном музее истории российской литературы имени В. И. Даля более полувека. 3 апреля 1956 года она была принята на работу в должности научного сотрудника фототеки. С 1956 по 1974 год служила научным сотрудником, а затем заведующей экспозиционным отделом советской литературы. В 1975 году Е. Д. Михайлова была назначена заведующей отделом научной пропаганды, а в 1978 — заведующей научно-методическим отделом, созданным по указанию МК РСФСР с основной задачей организации работы с музеями литературного профиля. С 2006 по 2013 год Е. Д. Михайлова работала в должности заместителя директора по научной работе. Более тридцати пяти лет Елена Дмитриевна была секретарём Творческого проблемного семинара директоров литературных музеев России.

Профессиональный экспозиционер, Елена Дмитриевна принимала участие в создании многих литературных музеев СССР. Она до последнего дня вела активную научную и редакторскую деятельность. Как ответственный редактор сборника научных статей «Звено» Е. Д. Михайлова немало способствовала публикации статей, связанных с историей русской литературы и музейного дела, с историей Государственного литературного музея.

Трудно представить открытие новых выставок и вечера ГМИРЛИ без Елены Дмитриевны, без её профессиональной оценки, её доброго слова.

Похолодало не только в природе, но и в сердце. Ушла лёгкая, воздушная, фарфоровая… легенда Литературного музея Елена Дмитриевна Михайлова. Наставница моя, бессменный секретарь столь же легендарного Семинара директоров литературных музеев, экспозиционер, благодаря которому на просторах Советского Союза благополучно существуют десятки музеев, созданных при её участии… Изящная, стильная, настоящая и честная, светлая. Мне будет очень не хватать разговоров, обсуждений, воспоминаний, объятий, поцелуев и встреч… И тепла.

Э. Орлов

---

Я была тесно связана с Е. Д. Михайловой всё время работы в музее, то есть почти пятьдесят лет, и знаю её лучше, чем кто бы то ни было.

Если попытаться охарактеризовать Елену Дмитриевну в нескольких словах, я бы назвала качества, которые больше всего меня восхищают в ней: стойкость, несгибаемость, мужество, воля и любовь к жизни, неисчерпаемая энергия и живой темперамент, способность располагать к себе и вызывать на откровенность, полное отсутствие начальнических инстинктов и начальнического ража — черты, свойственные людям «из хорошей семьи» с благородными корнями и демократическими традициями (она внучка Горбунова-Посадова).
Внешне у неё была удачная карьера, прекрасное положение и благополучная жизнь в музее, но только некоторые из многолетних сотрудников знают, сколько ей пришлось претерпеть, сколько выдержать ударов со всех сторон — и снизу и сверху, особенно в бытность её заместительницей директора по научной работе, поскольку больше всего претензий и упрёков достаётся, как известно, начальству. Литературный музей ухитрялся сохранять традиции «свободной республики», и его сотрудники отличаются независимостью и строптивостью. Одновременно это настоящая семья, где её члены в атмосфере поистине родственной любви одновременно не стесняются и не щадят друг друга. Каких только упрёков и резкостей ни приходилось выслушивать Елене Дмитриевне с разных сторон! Но она всегда сохраняла достоинство в самых неприятных для неё ситуациях, никогда не таила обиды, не отвечала тем же. На её совести несравненно меньше несправедливостей, чем у большинства заведующих отделами. Я не слышала от неё ни одного дурного слова по адресу своих коллег или личного выпада (хотя она и возмущалась чьими-то неблаговидными поступками), в отличие от большинства из нас, любящих посплетничать и побранить кого-то за глаза, не стесняясь в выражениях.

А скольких она спасла от увольнения, когда заведующие стремились избавиться от кого-нибудь! Тогда их «ссылали» в возглавляемый ею тогда методический отдел и она гостеприимно принимала любого, обеспечивая им спокойное существование и находя интересную для них и полезную для музея работу. Заведующей Е.Д. была идеальной, не давая своих сотрудников в обиду, словно птица, защищавшая своих птенцов. Утверждаю это на основании собственного опыта, когда в течение пяти лет она возглавляла наш сектор истории музея: мы чувствовали себя под её началом, как у Христа за пазухой. Она сумела идеально организовать работу и максимально использовать опыт и возможности каждой из нас, проявляя верх такта, доброжелательности и оказывая всевозможную помощь и поддержку. Она меня просила (не требовала!) показывать ей мои статьи или концепции и была весьма нелицеприятна, что мне сослужило полезную службу, так как у неё был зоркий и верный глаз.

Единственное, когда Е.Д. давала себе волю, при своей привычной сдержанности, — это во время экспозиционной работы, и тут уж летели пух и перья. Всем известно, какие сражения происходят на раскладках и монтажах — мало кому удаётся обуздать свои страсти. Она была фанатиком экспозиционного дела и потому здесь ей изменяло самообладание. Меня с Е.Д. (для меня Леной, Ленкой) связывали дружеские и фамильярные отношения, мы были накоротке и не стеснялись говорить друг другу откровенные и подчас резкие вещи, что нисколько не сказывалось на наших отношениях. А что творилось на наших с ней совместных выставках при бурном темпераменте обеих и моей невоздержанности…
Однако у нас сохранилось общее дорогое воспоминание — работа над экспозицией Аксаковского дома, хотя она рождалась в муках и стоила всем дорого. Незабываемое время! Битвы завершились крепким альянсом между участниками (Т. Соболь, Т. Соколова, я, В. Тимрот во главе с Е.Д., которую нам тоже стоило труда убеждать в своей правоте) и с художницей Е. Н. Лавровой. Эта экспозиция осталась нашим любимым детищем, и мы с Леной лелеяли до последних её дней мечту о возвращении экспозиции в Дом Аксаковых, который уже много лет занимают фонды.

Когда умирает близкий человек, мы невольно ищем малейшее утешение, чтобы смягчить удар. Прежде всего, это связано с тем, как Е.Д. служила памяти своей знаменитой семьи Горбуновых-Посадовых, обрабатывая и публикуя материалы семейного архива. Я всегда слушала с удовольствием её рассказы о своих предках и родственниках, и однажды, видя мой интерес к этой теме, она принесла показать мне свои фамильные альбомы. Я и раньше видела отдельные фотографии, которые Лена давала на выставки, но держа в руках и листая фотоальбомы, я буквально прослезилась, особенно встречая снимки, запечатлевшие Горбунова-Посадова рядом с Л. Толстым, к которому Е.Д. относилась как к родственнику, остро реагируя на всё, что его касалось. Это мне помогло понять в Е.Д. многое, чего я раньше не замечала, и взглянуть на неё новыми глазами. А не так давно, весной, я побывала у неё дома и её квартира ещё больше мне рассказала о ней. Я была очарована и необыкновенной атмосферой уюта и порядка, и вкусом, с которым была расставлена мебель, в том числе старинная дедовская, органично сочетавшаяся с современной, развешены живописные картины и акварели (талант экспозиционера проявился здесь в полной мере), и видом на город с балкона.

Приходится утешаться и тем, что я успела услышать её голос незадолго до смерти, когда она была ещё в больнице и ничто не предвещало такого исхода. Но самое большое утешение — плоды нашей совместной работы: сборник статей по экспозиции, составленный втроём — Е.Д., Г. Великовской и мной, и совместная статья о нашем с ней любимом Аксаковском доме, написанной для Абрамцевского сборника. Лишний раз убеждаюсь, насколько важно и символично оказаться под одной обложкой и тем более неразрывно связанными одним текстом. Такой посмертный союз уже не разрушить.

Обычно мы отдаём должное человеку только потеряв его, и как же хорошо, что мы в полной мере успели оценить достоинства Е.Д. при жизни, при праздновании её 80-летнего юбилея. Это было удивительно: сама семейная атмосфера торжества, которое мы отмечали в ресторане при Доме Брюсова, и горячие, совершенно искренние объяснения ей в любви сотрудников музея, которые так часто обижали её и возмущались ею. Когда мы мысленно готовились к этому юбилею и каждый из нас пытался оценить ею сделанное, чаша весов с достоинствами Е.Д. настолько перевесила противоположную, что все раздражающие нас черты (в частности, пионерско-комсомольский стиль) показались сущим пустяком, преходящими и несущественными деталями.

Вспоминая Е.Д., я больше обращаюсь к ней, чем к своим сотрудникам, с теми словами, которые не успела произнести при её жизни — просьбой о прощении за нанесённые обиды и резкости, словами благодарности и любви.

Г. Медынцева

---

О Елене Дмитриевне Михайловой.

В дни прощания с человеком, с которым прожита длинная жизнь, всегда охватывает острое чувство сожаления. О чем не спросил, что не сказал или не дослушал, поспешив прочь.

Может быть, для этого и существует поминальный обряд застолья — сказать, вспомнить, что-то промолвить вдогонку отлетевшей жизни.

Я знала Е.Д. всю свою музейную жизнь — а это сорок лет — и сколько-то еще, чуть больше. Потому что впервые я попала в Литературный музей на Петровку в наш нижний зал на ее лекцию о Марине Цветаевой. Думаю, это был, вероятно, 76-й год. Цветаеву тогда еще читали в самиздате, книг о ней еще тоже не было, а публичная лекция была событием чрезвычайно редким.

Запомнились взволнованная речь и оттеняющий ее сдержанный облик — не красоты, но благородства. М.б. уже тогда обратили на себя внимание широкие браслеты, которые потом я часто видела на ее запястьях. Мне всегда казалось, что они — реплика марининым, хотя так и не спросила Е.Д., правда ли это. А в 92-м мне довелось вместе с Е.Д. делать выставку к 100-летию Цветаевой в ГММИ им. Пушкина и готовить каталог и статьи для него. Поэтому с тех ранних пор Е.Д. срифмовалась для меня с цветаевским образом и даже казалась похожей на один из графических портретов МИ (А.Г. Билис,31). Жаль, что я никогда не сказала ей об этом — думаю, ей бы понравилось.

А вот Маяковского в ее исполнении я не слышала и даже устранялась от этого. Так случилось, что у меня для него был другие авторитеты — А.П. Ефимова, Л.А. Шилов и все мои вопросы и общение по поводу поэта были обращены к ним. Дидактики, шлифованного взгляда на Маяковского не хотелось. Я была уверена, что заместителя директора по науке и комиссара всех наших выставок он именно такой — положение обязывает! Хотя Е.Д. всегда была очень внимательна к моим занятиям Маяковским, да и другими тоже. И именно неформально — вникала, делала замечания, что-то советовала. Кажется, она единственная в музее, кто прочел мою диссертацию о нем — и поздравила, и похвалила. И все же в случае с ВВМ у меня нет сожаления о несовпадении. Напротив, греют душу ее счастливые глаза на выставке Маяковского «Там и у нас» (2018) и мои — навстречу. То самое понимание, обретенное через четверть века.

Ее «королевский период» наступил в 2012. Она вдруг засияла каким-то спокойным, уверенным светом, объединив всех общим почтением и нежностью. Ушло все лишнее, связанное с должностными инструкциями и обязанностями. Остались преданность музею, интерес к новому, доброжелательное внимание к людям. К тому юбилею я сочинила для нее «Окно РОСТА»: под изображением девочки в «калошах» (тут — в туфлях на каблуках) с рекламного плаката Родченко-Маяковского и лицом-фотографией Е.Д. были девять куплетов, которые заканчивались так:

1) Эй, музейщик, помни ты
Всем нужна наука.
Елену Дмитриевну в ряды
Пропустите, ну-ка!

2) Жили без нее
                   как дурни.
С ней
            вы станете
                             культурней!

3) С музеями, выставками
                     много дел.
«Век девятнадцатый» — потел,
парился «советский отдел»…
Чтобы сделать экспозицию раем —
Михайлову назначаем.

4) Только методология
Экспонат уложит.
Чтоб на стене и в витрине
было не как бог на душу положит,
а как на картине!

5) Эй, найду участье в ком? —
Раздается в фондах стон.
Призывов не надо многих —
Е.Д. уже в дороге!

6) Каждый, чем может помогает выставке:
Одни — этикетками,
другие — текст строчат колкий.
Смотрит третья —
                      внимательно, пристально:
Иди, фондовик, мечи свое с полок!

7) Правит нами ведь не пан.
Правит нами — наша.
Как велит родной темплан —
Так все и покажем.

8) ГЛМ всегда и везде!
А у него на фасаде
Сияет вывеска: «Е.Д.«-
Радуйтесь, тети и дяди!

9) Она — и никаких мук
Солнце сияет просто
Елена Дмитриевна
Вы — друг!
Нового Вам роста!

И еще одно воспоминание, о котором не могу не вспомнить в этом году — году трагических потерь. В 2006 в центре антропологии и визуальной истории, которым руководила Н.И. Басовская, был записан второй фильм из серии «видеомемуары». В фильме, который назывался «Мы были странным исключеньем», Вяч. Вс. Иванов рассказывал о себе, о своей семье, мудро размышляя о времени и жизни. В увлекательном рассказе видного ученого, сына талантливого писателя Вс. Иванова раскрываются малоизвестные стороны жизни и творчества его знаменитых современников, воссоздаются интересны психологические портреты М. Горького, Вс. Иванова, М. Зощенко, И. Бабеля, Б. Пастернака, А. Ахматовой, Ю. Лотмана и других деятелей культуры, с которыми мемуарист был лично знаком.

Зная о работе над фильмом и помогая Наталии Ивановне, я составила комментарий из текстов и подобрала документальный визуальный рад — фотографии, книги, мемориальные вещи, многие из которых были из нашего собрания. Их съемку, ставшую заставкой фильма, мы делали в помещении фондов во Вспольном переулке, создавая композиции из предметов на столе К. М. Симонова. После премьеры в РГГУ, мне очень хотелось представить видеомемуары и в ГЛМ — темы фильма, фигура самого мемуариста казались слишком значительными, чтобы не откликнуться на них музейной презентацией тоже. Обратилась к Е.Д. и она, как всегда, легко согласилась поддержать вечер и вести его — с Комой она была знакома прежде. И вот, все в том же нижнем зале Петровки 15 ноября 2006 года сошлись, как сказали бы нынче, «звезды», хотя конечно, ни Наталия Ивановна, ни тем более Елена Дмитриевна, себя таковыми не считали. Вечер получился ярким, запоминающимся — надеюсь, что где-то среди наших видеозаписей он сохранился. Вальяжный Иванов-Кома и две легкие женщины, внешне чем-то неуловимо похожие друг на друга, составляли изящное его «обрамление» и все вместе создавали ту неповторимую атмосферу интеллектуальной наполненности и человеческого тепла, когда из своих спрятанных гнезд высовываются наружу человеческие души.

«Мы слышим в вечности друг друга и различаем голоса…» Теперь это о них.

Лариса Алексеева
17.09.2019